Реквием по бабьему лету
Бабье лето минуло. Да, и на дворе уже был ноябрь. Середина холодной осени.
Тем утром, в ноябре, в середине холодной осени выпал снег. Первый снег. Первый снег…
Ты проснулся в тот день раньше обычного, и, как только открыл глаза, сразу увидел – снег…
Ты лежал долго, не шелохнувшись – тебе хотелось посмотреть первый снег, но она тоже все-таки проснулась. Открыла глаза, посмотрела туда же, в подернутое тюлевой дымкой большое окно и сказала тихим голосом:
- Ну, надо же – снег… Первый снег. Немного помолчала, краешком глаза видя, что и ты не спишь, добавила:
- Доброе утро, любимый.
- Доброе утро, любимая.
- Надо же,- повторила она, - первый снег.
- Да,- ответил ты, - первый…
Большинство деревьев и кустарника за окном уже давно сбросили листья и стояли с голыми ветвями, но снег, наверное, из-за того, что был мокроват, держался на этой голости веток тонкими линиями, подчеркивая черноту коры. Только яблони почему-то остались зелеными – так же, как и в бабье лето, только листьев стало немного меньше.
Снег лежал на зеленых яблоневых листьях.
На листьях снега было много.
Белого снега на зеленых листьях.
- Какая красота, да, любимый? - сказала она тихим, нежным голосом.
- Да, красиво. Очень красиво. Но почему-то немного тревожно…
- Это, наверное, оттого, что идет зима – перед зимой всегда немножко тревожно, - сказала она, но ты знал, что и она подумала о бабьем лете.
- Наверное, да, - сказал ты…
- Будем вставать, или полежим подольше, - спросила она, сложив лапки на груди и прижавшись к тебе.
- Давай немножко полежим.
- А хочешь, я приготовлю тебе кофеечку? А?
- Спасибо, ласточка моя.
Она медленно, по-кошачьи, выползла из-под одеяла, чтобы не впустить под него утреннюю комнатную свежесть и сохранить для тебя ночное тепло, поеживаясь, подошла к шкафу, осторожно выдвинула один из ящиков, нашла бежевые кружевные трусики, надела твои летние штаны из тонкого трикотажа в широкую бело-светло-серую полосу, надела белые шерстяные носочки, сняла со спинки стула вязаную кофточку, накинула ее на плечи и вышла на кухню.
Ты нашарил рукой под подушкой свои плавки, быстро надел их, осмотрелся – майка лежала на полу рядом с диваном, поднял ее, встряхнул, надел, и пошел в ванную.
Заметив тебя в коридоре, она, с кокетливой досадкой, спросила:
- О, ты встал, а как же – кофе в постельку?
- Я почищу зубки, ладно?
- Ладно,- согласилась она, - и приходи пить кофе.
Вы сидели, пили кофе с молоком из глубоких чашек, отщипывая ложечками маленькие кусочки вчерашнего торта с орехами, купленного «просто так».
- Хочу сегодня разобраться, наконец-то, с нитками,- сказала она,- и приготовить тебе чего-нибудь вкусненького: чего бы тебе хотелось, мой хороший?
- Не знаю. Хочу навести чистоту в квартире.
- Вот и отлично.
Вечерело. В чисто убранной квартире дремал в углу, на стопке книг, ужасно пушистый и красивый шиншилловый персидский кот, и тихий Вивальди не мешал ему. На кухне вкусно пахло. Оставалась неразобранной самая малая часть мулине. Вечерело…
- Пойду в ванную. Я не долго.
- Да, любимый. Буду скучать по тебе.
- С легким… о, ты побрился! Зачем? Эта мягкая русая щетина так шла тебе, мне так нравилось ее гладить. Привыкла я к ней. Зачем?
- Не знаю… вот – побрился… зачем-то.
- Боже, какой гладенький, какой пахучий,- мурлыкала она, потираясь щекой о твою щеку, подбородок, шею…
- Как я люблю тебя! – сказала она.
- И я тебя люблю,- сказал ты, - обнимая ее плечи и нежно глядя в глаза.
- Сядешь писать? - спросила она.
- Да, наверное, но немного позже.
- Мы сегодня не были на улице. А еще у нас есть шоколадка…
- Вот! Вот то, что нам нужно – я приготовлю наш любимый горячий шоколад!
- Мы будем пить его на балконе и смотреть снег, - быстро нашлась она,
- И слушать Генделя при свечах, - закончил ты.
- Как я люблю тебя!
- И я тебя, солнушко мое, - сказал ты и, помолчав, добавил:
- Так, наверное, пишутся стихи. Хорошие стихи…
На балконном столике, напротив химерного грифона с красной свечой в задранной кверху хищной пасти стоял бронзовый ангелочек в восковых капельках, обнимая белоснежную горящую свечу. Тихо звучал торжественный Concerto grosso in D minor Генделя. Горячий шоколад, приготовленный, как никогда, удачно: в меру сладок и тягуч, поднимал тонкие ароматные струйки, в еле колеблющемся свечном свете вверх, из изящных лиловых чашечек с золотыми каемками, стоящих на золотых блюдцах, похожих на маленькие морские раковинки.
Грифон отбрасывал на стену тень – чудную тень, похожую на ровно сидящую на стуле с высокой спинкой фею, с арфой в руках. От легких колебаний морозного воздуха изображение на стене мистически точно покачивалось в такт Генделю, а когда прозвучал последний аккорд, дуновение ветра потушило свечу ангелочка, и видение на стене исчезло…
Она достала из кармана пальто коробок спичек, снова зажгла белую свечу ангелочка, и фея снова закачалась в такт следующему Concerto, in F Major.
- Муза твоя, любимый, - сказала она, глядя на качающуюся арфистку,- немного ревную.
- Не стоит, она хорошая, - добро улыбнулся ты.
- Но все-таки – женщина…
-Ты хочешь, что бы она ушла?
- Нет-нет, что ты, что ты…
Сначала закончился шоколад. Потом Гендель. Стало заметно прохладнее.
- Пошли в дом?
- Идем.
Снег в тот вечер не таял.
Когда в комнате догорали розовые свечи, на какой-то далекой башне трижды пробили часы.
- Люблю тебя, - уставшая от любви, еле слышно прошептала она.
- Люблю тебя, - эхом отозвался ты, прижимая к сердцу теплое, единственное во всей Вселенной, родное тельце.
Было очень тревожно, но все-таки, почти перед самым рассветом, ты забылся в коротком, похожем на обморок, сне.
Думаешь, что черта отодвинулась на девятьсот шестьдесят восемь четыреста тысяч коротких секунд… да?
07.11.99
Гегельский Людовик О. П. ©
к оглавлению
